Голос

Вера Павлова.
ГОЛОС
Если начать с высокого «до»: чу-до.
Имеющие касательство к пернатому оперному отраду не могли не слышать о нем. Пастернаковски благородная подводная слава бесшумными широкими кругами расходится вокруг этого имени: Гертруда Троянова (найдется ли имя более оперное, чем Гертруда? – Все Эльвиры и Аиды, все Германы и Рудольфы резонируют в нем...).

Не могли не слышать, вряд ли могли видеть. Троянова никогда не (сколько раз придется еще повторять это «никогда не!») преподавала на вокальных кафедрах консерватории или Гнесинки. В Гнесинку, правда, звали – отказалась: не могла согласиться с официальной методикой, не хотела тратиться на борьбу с ней. Предпочла частную практику...
– Гертруда Михайловна, можно посидеть на уроке?
Предпоследняя на ветке станция метро, последняя остановка автобуса, предпоследний этаж блочной башни, уютная, но маленькая квартира. А в ней – шесть человек, кошка и рояль, полдня занимающий почти всю комнату, а полдня – когда занимается внучка Троя-новой Яничка – всю квартиру. Тем не менее вначале ученики приходили именно сюда. Из домашних это нравилось только кошке. Кошка особенно полюбила низкие голоса и мяукает в диапазоне меццо-сопрано. Год назад возник расположенный неподалеку ДК (из тех, что Заболоцкий окрестил «курятниками радости»), класс, тоже почти целиком занятый роялем, мальчишки под окном, дружными кошачьими воплями вторящие высоким нотам учениц.
– Это нормальная реакция, – невозмутимо улыбается Гертруда Михайловна. – Им тоже хочется петь.
Когда я думаю о дыхании, у меня захватывает дух. Перевернутое чудо-дерево легких, неземное благозвучие дыхательной анатомии (альвеолы! мерцательный эпителий!) и – святая святых – связки, трепещущие при каждом выдохе, словно каждый выдох мечтает стать звуком...
Мать ставит на ноги. Учитель пения ставит голос. И, быть может, только тогда осуществляется вполне захватывающий замысел прямохождения.
Два человека у рояля. На разных его полюсах, роялем объединенные и разделенные. Ученица, опирающаяся о его крышку, падающая от усталости, смотрящая неотрывно, как в ноты, в лицо учителя, в пронзительные глаза под круглыми бровями (как знаки ферматы – трудись, голубушка, тяни звук!). И – учитель... Вот оно, чудо, вот оно: приветливая красивая женщина, только что говорившая с вами о кошках, мало сказать, вся обратилась в слух – вся стала слухом. Орган слуха. Есть люди, видящие человека насквозь. Троянова человека насквозь – слышит. Проницает своим рентгеновским слухом, где и как расположен эмбрион голоса, следит с мудрой неторопливостью садовника, чтобы он правильно рос.
– Сколько времени вам нужно, что бы вырастить голос?
Отвечает сразу, твердо:
– Два года.
– И вы можете научить всякого? И снова незамедлительный ответ:
– Каждого третьего.
Самоуверенность? Нет – уверенность в годами вынашиваемой и проверяемой методике, точной, как таблица Менделеева. Трояновой чужд сюрреализм, царящий в вокальных классах, где вам могут предложить «поднять рояль» или «зацепить звук за карниз».
– Звук рождается в гортани, – объясняет она (в который раз?). – Вот попробуйте, произнесите ряд разных гласных, не артикулируя губами. Видите? Губы ни на что не влияют, гласные формируются в гортани. А что такое гласные? – Глас, голос! Вот основа: помещение гласных в гортани без артикуляции. И – фиксация гортани в одном месте. Это позволяет органично соединить грудной и головной регистры и укрепить и выровнять голос по всему диапазону... Понятно?
Ну, попробуем: с нотки на нотку, подгоняя одну к другой – ИИИ-ДУУУ – не давая ни одной зарваться, задирая за собой гортань, в трескучий головной регистр – ЛЕЕЕЙ-СЯАА – переливая одну гласную в другую – ЭЭЭ-ТООО – накачивая на самых низких нотах обленившиеся мышцы связок, заставляя их работать всей поверхностью – ЕЕЕС-ЛИИИ – если так – каждый день, то – ОЙ-ЛААА-ДООО - крылья голоса окрепнут, и он поднимет тебя, и оторвет, и понесет, а сам при этом не вырвется, не сорвется, останется внутри, совпав с внутренним голосом, и ты зазвучишь всем телом, всеми бронхами-альвеолами, и это будет действительно – твой голос -А-ЛЙ-ЛУ-И-Я.
Так начинают. А результат может представить себе тот, кто слышал лауреата (I премия) конкурса Чайковского этого года Марину Лапину, ее властный, отливающий черным золотом голос, для которого, кажется, не существует технических трудностей (помните ее Абигайль, три мертвые петли от верхнего «до» через весь диапазон?).
– С Мариной мы занимаемся уже 11 лет. Она пришла ко мне... – Гертруда Михайловна берет толстую записную книгу, в которую с материнской тщательностью заносит все перипетии судеб своих учеников, – 14 марта 83-го года, э; из хора Гнесинской оперной студии. Мы ездили с ней на шесть конкурсов, в 91-м году она победила на конкурсе Глинки,
и ее взяли в Большой. А Лена Заремба занималась у меня 14 лет. Сейчас у нее зарубежные контракты до 97-го года, двадцать спектаклей «Кармен» – в Германии, во Флориде и, по приглашению Дзеффирелли, в Арена-ди-Верона, в новой постановке... Светлана Качур работает в Германии.
А сколько у вас всего учеников, «доведенных» до результата?
Двенадцать.
А сколько сейчас учеников в вашем классе?
Двенадцать.
Такое вот библейское число.
И, что особенно удивляет и восхищает, Троянова не выбирает самых одаренных, самых голосистых, не ставит перед собой честолюбивой задачи «зажигать звезды». Просто: каждому дает его голос. Еще точнее: каждому голос – возвращает. И здесь кончается искусство (и дышит почва и судьба).
– Я помогаю тем, кто нуждается в помощи.
Голос – позвоночник души.
В этом смысле мы – нация горбунов. Мы, носители одного из самых певучих языков, говорим визгливо, отрывисто, невнятно. О пении и думать нечего – когда вы видели последний раз на улице поющего человека, пусть даже пьяного? Наши дети пищат мультяшными голосами и поэтому без конца болеют
горлом. Методика Трояновой многих из них могла бы просто вылечить.
И вы никогда не пытались пропагандировать свою методику?
Нет. Мои учебники – это мои ученики.
А дальше – сюжет слишком знакомый. Ученица-австрийка заставила Троянову сделать видеоролик с выступлением ее учеников и позвонила директору международных летних курсов при зальцбургском Моцартеуме, «Никаких русских!» – воскликнул тот (за несколько десятков лет существования курсов из русских там преподавала только Вишневская, только два сезона – на третий ее не пригласили).
Но кассету взял...
И как Зальцбург?
Очень жарко – 38° в тени. В моем классе было семь человек. Потом еще четыре кореянки перешли от педагога- итальянца. Правда, времени было мало. Но и за три недели мы кое-что успели. У одной кореянки прошло хроническое несмыкание связок. Вообще, студенты приезжают в Зальцбург, чтобы шлифовать стиль исполнения моцартовских арий. Но я работала и над певческой школой, оставляющей у многих желать лучшего.
Что к этому добавить? Что на следующее лето Троянову пригласили в Зальцбург не просто провести мастер-класс, но и прочесть лекцию для педагогов. Что зимой она поедет туда по частному приглашению и шесть ее летних студентов съедутся в Зальцбург, чтобы взять еще несколько уроков. Что наш разговор был прерван приходом Лили, немки, последовавшей за Трояновой в Россию, не говорящей ни слова по-русски (и как они только занимаются?).
И биографию Трояновой мне приходится переводить с немецкого, из зальцбургского буклета: родилась в 1926 году в Херсоне, закончила Гнесинский институт, работала в Одесской, а затем в Московской филармонии, в течение пяти лет была солисткой Камерного оркестра под управлением Льва Маркиза, педагогический стаж – более тридцати лет, из них пятнадцать – по авторской методике...
Вчера позвонил настройщик.
– Сентябрь, – сказал он. – Пора настраивать инструмент.
И для меня стало так ясно, как простая гамма, что время перестройки сменилось временем настройки и что связь времен проще всего представить себе как смыкание связок.